Раньше, очень—очень давно было время, когда можно было говорить с Луной. Звёзды вокруг были какими-то тусклыми, а Луна — совершенно отчётливым и всегда узнаваемым лицом. Она была личностью и без каких-либо раздумий было ясно, что она воспринимает тебя так же. Держать от неё секреты не было никакого смысла, она и так знала всё. Поэтому обсуждать с ней можно было что угодно, не таясь и не скромничая, она ведь всегда так по-доброму всепонимающе улыбалась, даже будучи очень серьёзной. Луна была большой личностью, а ты — маленькой, ну разве можно с ней тягаться? А где уж ребёнку понять, что живущая в нём личность — самое большое, что в нём есть? И как поверить в то, что она много больше Луны, но что у него ничтожно мало шансов эту личность в себе сохранить.

Смутные догадки рано или поздно всё же появляются, формируются в понимание и отвердевают верой в себя. Прорастают мысли в твоей голове, и ты уже можешь их связать и поведать миру, чем привносишь в него только радость и веселье. А понимание растёт и оформляется, уже кажется вот—вот и ты угадаешь то самое главное, на что у этих взрослых не хватает мозгов… Тут-то взрослые и изменяют тебе. Ты ещё пытаешься ухватить за хвост ту, самую главную мысль, а кто-то уже объясняет, что тебе — самому главному в мире — оказывается принадлежат не все игрушки на свете, и что этих гадких созданий в песочнице нельзя ни царапать, ни кусать, ни даже толкать. Но ты уже закалён лишениями — ведь тебя перестали кормить с ложечки, и пробивается тут воспоминание о какой-то давней обиде, которая всё ещё живёт в тебе: ты знаешь, что долго плакал и не мог успокоится — тогда у тебя тоже что-то отобрали… что-то незыблемое и навеки только твоё. Но у тебя это отняли, и появилась ложечка.